Рядом с «Зубром»

Клара Титова - в центре. Начало 50-х гг.

Летом 1953 г., после окончания Ленинградского университета, я была направлена на Урал, в "почтовый ящик". К сентябрю мы, трое выпускников ЛГУ, ехали поездом Москва - Свердловск, а затем от Свердловска местным поездом до пункта назначения. Этот местный уральский поезд вспоминаю с ужасом. Нижняя полка, белья нет, а над головой на верхней полке сидит, спустив на меня грязные босые ноги, косматый пьяный мужик. По ходу поезда он качается так, что вот-вот свалится, и то ли что-то бормочет, то ли поет; я всю ночь чувствую какой-то мистический ужас. Но доехали...

Я стала работать как бы в ОТК: контролировала содержание индивидуальных изотопов в смесях, выделенных из растворов, оставшихся после извлечения урана, рассылала эти растворы заказчикам, преимущественно биологам, и снабжала ими биологов, которые работали тут же, на нашем объекте. Среди них был и Николай Владимирович с сотрудниками своей лаборатории. Встречаться приходилось практически ежедневно, так что кроме производства говорили еще о многом. Самым удивительным было то, как просто и естественно он вошел в среду приехавшей молодежи, словно только вчера был с ним разговор, а сегодня он просто продолжается. Много беседовали о литературе, о живописи. Классиков оценивать он не брался, но о Льве Толстом однажды мимоходом сказал - слишком сытый писатель. Очень любил и ценил Вересаева за его искренность. Вообще это свойство человека он считал как бы самым главным. Из современников любил Паустовского. Из живописцев - наших классиков (Шишкина, Репина) не признавал, причем не признавал даже несколько агрессивно. Он их считал чем-то средним между ремесленниками и фотографами: они ничего из своей души в картины не вкладывали. Мы, конечно, возражали, но наши зашоренные марксистскими взглядами аргументы его не устраивали - он просто морщился от них. Все западные большие художники, по его мнению, вкладывали в картины прежде всего свое личное восприятие. Вообще Николай Владимирович искал среди нас - молодых - собеседника, равного ему по уму, и если хоть немного чувствовал ум и эрудицию, как-то светел лицом. Политические разговоры отвергал сразу и резко. О себе рассказывал преимущественно, как он жил и работал за границей в довоенные годы, общался с Нильсом Бором и Альбертом Эйнштейном, показывал совместные фотографии на официальных мероприятиях и на неофициальных тоже. Иногда он, ожидая когда я приготовлю ему раствор, намурлыкивал "уж как первая забота - рано молодца женили...". Однажды, видимо, в очень грустную для него минуту, сидя в кресле, не проговорил, а, скорее, простонал: " За этот ад, за этот бред пошли мне сад на склоне лет ".

Я тогда даже не представляла, чье это четверостишие (Марина Цветаева - откуда нам было ее знать...). Но большей частью он был деловит и суров. Это на работе. А вечерами у нас в клубе шли репетиции к самодеятельным концертам, и там мы не столько готовились к концерту, сколько просто под баян пели, что на душу ляжет. Очень часто, почти всегда, на такие репетиции приходил Николай Владимирович, садился на свое излюбленное место в уголок и слушал. Часто просил повторить на украинском языке "Дывлюсь я на небо тай думку гадаю...".

(Окончание следует)

Наверх